Домино

Слышите этот оглушительный грохот? Душераздирающие вопли, металлический скрежет, завывание воздуха — слышите? То падают в лифте, подобно героям своего фильма, режиссер Тони Скотт и оператор Даниэль Миндель. Страшно до одури, даже еще сильнее, но винить в столь прискорбном стечении обстоятельств решительно некого, кроме себя, любимых.

А самое паршивое, что разница между скоростным неподконтрольным спуском с тридцатого и сотого этажей — лишь в длительности падения. Результат — один и тот же. Ах, бах, добро пожаловать на тот свет. Скорее, в ад, чем в рай. В небеса обычно не падают, туда возносятся.

Трип

И уж кто-кто, а Тони Скотт вознесся так высоко, что иные даже мечтать не осмеливаются. Гениальный «Гнев», которым режиссер умудрился утереть нос и Тарантино, и прочим ревенж-рассказчикам — типичный пример картины, идеальной почти во всем. В режиссуре, картинке, сценарии и актерской игре. Короче говоря, во всех тех областях, где «Домино» со смаком облажалась. Да, родные, сюрпризы — они и такими бывают.

Самый бросающийся в глаза недостаток «Домино» (заметьте, не самый важный, а именно наиочевиднейший) — это, конечно же, операторские извращения. Позвольте настоять именно на этом термине, поскольку слово «работа» тут откровенно не в кассу. А вот «садизм» или, скажем, «педерастия» — самое оно.

Если уж и дальше проводить аналогии с фильмом, то Тони (или все же Даниэль? Пес его разбери, где заканчивается один и начинается другой) подобен водителю Альфу, принявшему на грудь кофейку с мескалином. Что творит — не соображает, куда ехать — понимает с трудом. Веселится, наверное, от души, да только веселье это ни к чему, кроме катастрофы, привести не может. Со всеми вытекающими отсюда совершенно безрадостными для участников поездки (в данном случае — для зрителей) последствиями.

Братья по разуму

Скоттовское «Домино» чем-то неуловимо напоминает кончаловский «Побег». Миндель и Антонов, похоже, брали уроки в одной школе операторского мастерства, у одного и того же больного эпилепсией наставника. Думаете, это заболевание не передается через тактильный контакт и дыхательные пути? А вот и зря — еще и как передается. Живой пример — перед вами.

«Домино» местами просто невозможно смотреть — до того яростно и бессмысленно дергается камера, до того бестолково в этом фильме используются замедления, ускорения, размывания и прочие визуальные, мать их за ногу, эффекты. Самое большое желание встать и уйти с сеанса возникает, вы удивитесь, перед самым концом, во время финальной разборки. Это как же надо довести зрителя, чтобы он попытался свалить с фильма, даже не узнав, «чем там все закончится»?

Страшно даже подумать, во что превратится «Дежа Вю» — новый фильм Скотта — если режиссер не избавится от пагубной привычки задрючивать зрителя до полусмерти своими «камерными» фокусами. Если уж даже в «Домино» нет ни единой приличной экшен-сцены (определяющее слово здесь — «приличной», потому как самих сцен хватает), то чего говорить о будущих жертвах уникального скоттовского стиля?

Пагубная привычка

И ладно бы мескалиновой камерой недостатки «Домино» ограничивались. В конце концов, бывает и такое — хороший фильм в плохой оболочке, достаточно лишь слегка прикрыть глаза, не вглядываться в мельтешение кадров на экране, и доброе нутро внешне уродливой ленты тотчас же вылезет наружу, обнимет зрителя, скажет: «А вот и я, не ждал?», и наступит всеобщее благоденствие.

Так нет же — тот Тони Скотт, которого мы знали по «Топ Гану», «Врагу государства» и «Гневу», режиссер, не склонный к банальностям, не разменивающийся на лишние слова и умеющий даже простую с точки зрения сюжета историю изложить увлекательно до одури, ушел куда-то покурить. Явно не «Мальборо», и даже не «Беломорканал» — что-то покрепче, факт.

«Домино» — настолько яркий пример бессилия и бессвязности повествования, что хоть в школах режиссуры показывай, на спецкурсах «Как одним махом обосрать тяжким трудом нажитый респект».

Здесь нет места для самостоятельных размышлений на тему «Кто плохой, а кто хороший» — и без того многословный фильм, пущего ужаса ради подпитанный обилием закадрового текста, начинает страдать запущенной формой словесного поноса. Почти каждый нюансик зрителю разъяснят, разжуют, да так и положат в рот, даже не потрудившись придать получившемуся месиву приличный вид.

Вы хотели увидеть противоречивый образ скучающей красотки, ставшей охотницей за головами? Вы его не увидите, а услышите — сама Домино популярно объяснит, кто она такая, откуда родом, почему заскучала и какие у нее моральные ценности. Ценности, к слову, довольно-таки сомнительные и странные — только что дамочка без особой паники взирала на то, как обычному безобидному неудоумку хладнокровно отстреливали руку, а теперь — гляди, гляди! — рискует своей жизнью и жизнью партнеров ради посторонней девочки и ее доставучей мамаши, из-за которой вся честная братия попадает в заварушку. Но это уже дело десятое, к предмету разговора не относящееся.

Иные положения повторяются по нескольку раз — надо полагать, для тех, до кого не дошло. События перетасовываются как карты в колоде, из-за чего простенький, по сути, сюжет становится похож на… Ну да, так и есть — на перетасованную колоду карт. Сие ничуть не увлекает и не дает ровным счетом никакой пищи для ума, как раз наоборот — порядком раздражает. Флэшбэки и прочие темпорально-сценарные искажения — это ведь не родниковая водичка, которую можно пить хоть ковшами без остановки и последствий. Это такая разновидность алкоголя: намешаешь не того, хлопнешь лишку — и здравствуй, здравствуй, белый друг Эль Унитазо.

Результат

После всего вышеописанного (а если не повезло, то и вышеотсмотренного) приторно-сладкая и, опять-таки, многословная концовка совершенно не удивляет. Смотреть на всех этих детишек в Афганистане, слышать из уст Домино: «Я люблю тебя, мамочка» и прочий сентиментальный бред по-человечески противно, но ничего не попишешь — все к тому шло.

Скучному, запутавшемуся в самом себе, страдающему от падучей фильму только такая концовка и полагается — чтобы зритель, приспособивший пустой пепсикольный стаканчик под пакетик для рвоты, мог наконец-то облегченно вздохнуть, оглушительно сблевануть и, очистившись если не духовно, то хотя бы физически, не оглядываясь выйти из зала, оставив все плохое позади.