Франкенштейн

Эпистолярный роман Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» является не только образчиком готической литературы, но также одним из базовых столпов научной фантастики. В данном произведении движущей силой является не овеянная ореолом мистики воля высших сил, а вполне себе научный подход, имеющий под собой экспериментально доказанную теоретическую базу. Значимость текста и его культурное влияние усугубили кинематографисты, перенеся историю на большие экраны. Видение киношников оказалось настолько успешным, что заглавное имя стало нарицательным — правда, по иронии судьбы, стало означать не одержимого учёного, стремящегося сорвать с природы покров тайны и рассмеяться в лицо Богу, а его безымянное творение, ожившее чудовище.

Не стоит удивляться, что периодически в светлые режиссёрские головы приходит идея заново переснять классический роман или даже его переосмыслить. На этот раз за дело взялся Гильермо дель Торо — он не так явно тяготеет к готическому стилю, как Тим Бёртон, но тоже обладает вполне выраженным авторским стилем, чтобы вызвать как минимум осторожное любопытство.

За основу своей интерпретации дель Торо взял сюжетную канву романа Мэри Шелли, не слишком сильно её переосмысливая. Разумеется, некоторые расхождения с литературной классикой имеются: учёбе Виктора Франкенштейна уделено меньше времени, в то время как значимость его невесты Элизабет значительно возросло. Также иначе расставлены акценты: в фильме герой увлекается естественными науками не от собственного любопытства и под влиянием преподавателя, а благодаря строгому и властному отцу — парадигму этих холодных отношений Виктор в будущем перенесёт на собственное детище.

Вообще смещение акцентов представляет героев в несколько отличном свете, нежели в оригинале. Молодой учёный из одержимого жаждой знания гения превращается в неприятного мудаковатого типа — в этом плане персонаж получился более реалистичным, конечно, но не вызывающим сочувствия. Для пущего драматизма дель Торо ввёл торговца оружием Генриха Харландера, при помощи которого продемонстрировал отрицательные черты протагониста. Элизабет становится не просто катализатором для дальнейшей мести, а полноправным участником происходящего — со своей любовной линией, драмой и трагедией. Правда, несмотря на расширение участия, её роль всё так же сводится к функции банального триггера, просто чуть более вольно трактованного.

Авторские правки коснулись и безымянного чудовища — дель Торо переписал его характер в соответствии со своим замыслом. Монстр лишился львиной доли жестоких поступков, свойственных ему в силу атрофировавшейся эмпатии и отсутствия внутреннего морального закона. Благодаря этому он выглядит более положительным персонажем. Невооружённым глазом видно, режиссёр явственно симпатизирует именно творению одержимого учёного: он лишил его львиной доли негативных поступков, в то время как самому Виктору Франкенштейну прописал явные злобные намерения.

Внешность чудовища при этом не вызывает никаких сильных эмоций — даже разочарование сдержанное. Оживший конструктор лего из покойников больше похож на татуированного гламурного модника из ближайшего рейв-клуба, нежели на создание, одним видом способное вселять страх, ужас и отвращение. Такой подход аргументируется якобы мастерством его создателя в медицине в целом и умению аккуратно накладывать швы в частности, но конечный итог всё равно вызывает недоумение — понятное дело, что легендарный дизайн Бориса Карлоффа всё равно не переплюнуть, но это не повод вообще не стараться.

За исключением самого монстра, визуал в фильме приятный — работа художников-постановщиков, гримёров, костюмеров и декораторов на высоте. Впрочем, это же Гильермо дель Торо, у него внешняя оболочка в последнее время всё активней заменяет внутреннее наполнение. В данном случае исключения не получилось: несмотря на классическую основу, новое прочтение «Франкенштейна» чересчур сильно углубляется в ненужные человеческие взаимоотношения, которые прописаны с меньшим рвением и старанием, нежели зарисовки интерьеров и чрезмерно натуралистичные работы с покойниками. Мотивы поступков тех или иных персонажей не до конца раскрыты, отчего возникает ощущение тотальной поверхностности происходящего. А если учесть, что именно им уделено больше внимания, чем конфликту творца и творения, то ситуация вырисовывается удручающая.

«Франкенштейн» Гильермо дель Торо сам по себе похож на порождение сумрачного гения безумного учёного — каждый кусочек по отдельности вроде бы выглядит нормально, но сшитый в единый хронометраж авторской волей, производит впечатление чего-то противоестественного. Кино формально функционирует, но совершенно механически, эмоционально не цепля — то ли потому что сама фабула безбожно устарела, то ли в нём, как в оживлённом электрическим разряде, создании отсутствие такой немаловажный элемент как душа. И при этом ругать фильм тоже особо не за что, настолько он выверено-стерильный.

Пожалуй, такового вердикта он и заслуживает.