Гофманиада

«-ады» бывают разные: у одного эпическая «Илиада», у другого — халтурная «Гаврилиада». «Союзмультфильм» корпел над своей «Гофманиадой» 17 лет, вместил в неё много и литературного, и музыкального наследия Гофмана, а заодно фрагменты биографии. Но эпичности как-то не вышло.

Да и какая уж тут эпичность, если в центре сюжета не правитель и не воин, а чиновник-поэт? Точнее, чиновник-поэт-художник-композитор. При этом здешний господин Эрнст — не многостаночник Гаврила. Он артистическая натура, возящаяся с документами и дающая уроки, лишь чтобы у него в шкафу (холодильники тогда ещё не изобрели) не повесился кто-нибудь из свиты Мышиного короля как первое знамение надвигающейся голодной смерти. Эрнст живёт одновременно в двух мирах — и раздваивается сам: его альтер-эго — Ансельм, почти сахарный в своей влюблённости и почти блаженненький в выражении лица.

А может, даже растраивается? В сцене на музыкальном вечере телом Эрнста завладевает тёмный двойник. Впрочем, развития данная диверсия не получает и служит лишь толстой аллюзией на безумие. Как говорил один капитан (не Очевидность, но тоже известный, вы наверняка о нём слышали), безумец и гений — две крайности одной и той же сущности.

Цифра «три» обосновалась и в романтической линии. Нет, здесь не любовный треугольник, как часто бывало у Гофмана, а аж целая любовная тренога. Правда, покосившаяся: линия с Вероникой обрывается слишком быстро. На вершине этой неустойчивой конструкции, естественно, качается и колеблется Эрнст.

Ровности и гладкости не хватает всему фильму — сюжету, движениям героев. Стоп-моушен-анимация может быть плавной — это наглядно доказывают студии Laika и Aardman Animations, а заодно Уэс Андерсон. Увы, «Гофманиада» выглядит так, будто 17 лет назад её разработка не началась, а завершилась. Устарелой смотрится и неказистая компьютерная графика.

Кукольная анимация — вообще вещь на любителя. Но именно куклы (точнее, дизайн оных) — одно из главнейших достоинств «Гофманиады», их черты выразительны до гротеска. И всё бы хорошо — кабы не пресловутая дёрганность движений и периодическое непопадание озвучкой «в рот» персонажам.

Другой плюс — идеи и строки Гофмана. Авторы мультфильма перенесли на экран гофмановское двоемирие: ограниченный мир обывателей, где всё движется в заранее определённой колее, и свободный мир фантазии, царство поэзии Атлантида, куда книжного Ансельма отправляет то ли доброе волшебство, то ли безумное утопление.

Волшебство по соседству, то ли нафантазированное, то ли реальное — фирменная черта Гофмана; писатель стоял у истоков магического реализма. Потому ни к его произведениям, ни к «Гофманиаде» не стоит подходить с сухим педантизмом, щёлкая щипцами и поблёскивая скальпелем, рассчитывая при помощи них срезать дымчатые завитушки и вычленить стройное рациональное повествование. Если разрушить волшебство, то вместо золотого горшка Саламандра получится серебряный горшок Цахеса. Оно вам надо? Лучше уж нырять в Атлантиду, чем в эту посудину.

Атлантидой мультфильм можно было бы и завершить — однако авторы зачем-то вывели героев на поклон, заставив петь наивно-слащавую хвалу Гофману. Хотели выразить уважение писателю? Но вся кинолента и так воплощённый панегирик. Хотели окончательно разрушить готическую жутковатость, клубящуюся вокруг Песочника-Коппелиуса? Ну и зря: во-первых, атмосфера страшной сказки — ещё один козырь «Гофманиады»; во-вторых, опереточное развенчивание антагониста сейчас свойственно совсем детским историям, а здесь-то рейтинг «12+». Причём рейтинг оправданный: помимо тёмной магии и темы сумасшествия присутствуют алкогольные возлияния, канцелярские крысы, ушастые стены, батальные сцены — и даже расчленёнка (пусть не живого существа, но всё же).

Финальная слащавость лишняя ещё и потому, что злу и без того противостояло достаточно добра, с оптимистичными сентенциями типа «Верь, люби, надейся!» наперевес. Тем не менее, тяга к лучезарному хэппи-энду взяла верх. Впрочем, она порой охватывала и самого Гофмана: юрист по образованию и профессии, одарённый многими талантами и горячо желавший целиком посвятить себя творчеству, но вынужденный заниматься нелюбимой работой, он уж если дорывался до радостного конца, то завершал сказку не просто свадьбой, а полным благолепием вплоть до мельчайших деталей — с никогда не портящимся настроением, не бьющейся посудой, не пачкающейся мебелью. Словом, маленькой бытовой утопией. Ничуть не эпичной — но сказки легко обходятся без глобальных свершений, зачастую им вполне хватает старого доброго «…и жили они долго и счастливо».